Библиотека, читать онлайн, скачать книги txt

БОЛЬШАЯ БИБЛИОТЕКА

МЕЧТА ЛЮБОГО


Стихи о реке и зеленые горы

Утром первого января, включив телевизор, я с удивлением обнаружила такую картину: с экрана молча, серьезно глядел на меня Дед Мороз. Я сделала погромче — может, музыка играет, а он что-то бормочет или напевает, мало ли? Вздохнет — и снова полная тишина. Видимо, какое-то недоразумение: Новый uод, прямой эфир, там, на телевидении, тоже люди: ночь не спали, выпили, за всем не уследишь. А Дед Мороз поздравил народ и замолчал. Наверно, в полной уверенности, что его больше не показывают, просто ждет, когда разрешат выйти из студии, от нечего делать камеру разглядывает. Сейчас стихи о реке и зеленые горы опомнятся и пустят рекламу. Десять, двадцать минут, тридцать пять он глядел мне прямо в лицо. А сколько это продолжалось до того, как я включила телевизор, вообще неизвестно. Белобородый, в красной бархатной шапке с серебряной оторочкой, ватные брови наклеенные. Главное, такой теплый взгляд. Вдруг стихи о реке и зеленые горы в нем узнаю своего друга юности — Леонтия. Это случилось внезапно, как озарение: Леонтий! Дрессировщик из Уголка Дурова. Он всегда на Новый год играет Деда Мороза. Сейчас мой сын уже вырос, а первый Дед Мороз, которого он увидел, был Леонтий! И в Новый год у него, как назло, поднялась температура. А Леонтий нам заранее оставил билеты в Театр зверей. Я звоню, так и так, мы не сможем прийти. Он сказал: — Тогда я к вам приду сам. Тридцать первого декабря под вечер звонок в дверь, открываю, стоит ОН — в красной шубе, красной шапке, c красным носом, краснощекий, с белой бородой, в руке посох с набалдашником, а на плече — лиловый мешок с настоящей игрушечной железной дорогой. Мы с мужем онемели. А для ребенка это было такое потрясение, мальчик до сих пор не может опомниться, хотя прошло уже двадцать лет. Когда все немного успокоились, Леонтий при полной амуниции, ползая по ковру на четвереньках, принялся укладывать шпалы и рельсы, вдоль железнодорожного полотна выставлять леса и дома, он прокладывал мосты через реки, преграждал путь шлагбаумами, устанавливал здание вокзала. Тут из двери вокзала на перрон выскочила живая белая мышка. Она забегала суетливо, потом принюхалась и деловито влезла в вагон. И — голосом кондуктора: — Ваш-ши билетики!!! Мы, все трое, застонали от восторга. Мышь Леонтий принес в кармане, тайно пустил ее на вокзал, а в вагон насыпал пшена. Ну, она и выскочила!. Леонтий запарился в шубе, съел холодца, выпил рюмку водки и поехал домой. А когда он только вошел, с его валенок на пол осыпался снег и растаял. На полу осталась маленькая лужица. Мальчик увидел — и в рев! Я еле дождалась, когда Леонтий доедет до дома, бросилась к телефону. Он увидел мокрые следы от твоих галош, час, как плачет и говорит, что ты растаял. Погоди, это ты уже взрослая — мать семейства. А когда вы с ним встретились в первый раз, на поляне, в лесу, на песчаном обрыве над озером, помнишь, весь Уголок Дурова летом на выходные отправлялся в поход? Причем каждый с собой брал свою собаку. У меня был огромный палевый пудель с шикарной родословной. Еще его персиковую бабушку в дар балерине Галине Улановой преподнесла английская королева. Пес был своенравный, никого к себе не подпускал. Вдруг смотрю, стоит мой грозный пудель на задних лапах, в полный рост, лицом к лицу с высоким белобрысым парнем — кудрявым, голубоглазым, в белой парусиновой кепке — пшеница с васильками! Передние лапы ему на грудь положил и не сводит с него влюбленных глаз. А тот его за уши треплет и басит на всю округу: — Чей это Артемон? Я говорю: — Мой. Какими ветрами занесло меня в Уголок Дурова? Я только окончила школу и мечтала стать полярником, дрейфовать на льдине. Даже написала письмо в Ленин-градский институт океанографии о своих намерениях, сделав такой запрос: не помешает ли мне тот факт, что я девица, слабо разбираюсь в физике и живу в Москве? Папа хотел, чтобы я поступала в Институт международных отношений. Когда-то он сам его блестяще окончил, с красным дипломом — второй выпуск МГИМО! Интервью с Папой Римским!. Мама хотела, чтоб я стала актрисой. Самой ей пробиться в артистки не удалось, хотя она была участницей фронтовой художественной самодеятельности — как раз наутро после их школьного выпускного вечера началась война. В мае сорок пятого года готовился грандиозный концерт ко Дню Победы в Москве. Стихи о реке и зеленые горы жюри во главе с самим генералом Жуковым отбирало конферансье для эпохального представления. Нахмурив брови, товарищ Жуков придирчиво окидывал взглядом претенденток на роль ведущей. А розы были так свежи, так прекрасны. В Щепкинском училище деканом работал знакомый ее приятельницы Миша Новохижин. Бывший военный летчик, он пел под гитару романсы. Главное, они мне сами сказали: — Представьте себе, что вы. Ну, я и представила. Села на пол, глаза прикрыла, раскачиваюсь, что-то стала бормотать себе под нос, не то сонная, не то пьяная. Люди передо мной растаяли в морозной дымке. Лишь за горизонт в дальние дали уходили бескрайние снега. Вся моя жизнь сгустилась во мне, сумрачным взглядом я обозревала ее, не различая деталей, и синий табачный дым застилал мое морщинистое лицо. Я вздрогнула и мутным глазом уставилась на приемную комиссию. Он мог бы сделать невозможное и протолкнуть меня на второй тур. Так что не стоит травмировать ее, кажется, и без того неустойчивую психику. Тем летом я так и не решила, кем бы мне стать. Поэтому целыми днями слонялась по улицам, глазела по сторонам, прогуливалась в Коломенском парке, уплетала мороженое и, разлегшись на траве, следила за жизнью облаков, мечтая о любви. Родители отчаялись и уехали на курорт, оставив приглядывать за мной старого папиного друга — поэта и философа Маркова. Марков меня никак не угнетал. Иногда, ссылаясь на преклонный возраст, он гонял меня в винный, кричал вслед хорошо поставленным голосом: — Если нет стихи о реке и зеленые горы, купи пол-литра и там кому-нибудь в очереди предложи разлить на троих. Дома он расхаживал в растянутых лыжных штанах без резинки, их Марков удерживал на себе при помощи бельевой деревянной прищепки, в истонченной майке и прохудившихся носках. При этом он постоянно декламировал поэзию Серебряного века, особенно любил Северянина. В деревне хочется столицы, В столице хочется глуши. И всюду человечьи лица Нечеловеческой души. Так как же не расхохотаться, — вдруг восклицал он громогласно, — не разрыдаться и не жить, когда возможно расставаться, когда возможно разлюбить!. Однажды он заявил: — Маринохвостка! Ты взрослая девушка, хватит тебе болтаться без цели и смысла. Я говорю: — Да можно чем-нибудь. Ты так любишь животных. А впрочем, — весело сказал Марков, — лучше в Уголок Дурова. Магуа вернется это он моего папу так звал, Магуа в честь знаменитого африканского вождяа ты уже не тунеядец, а рабочий человек. Я вполне могла бы посвятить себя деревьям, травам, птицам, зверям, рекам и камням, ну, может, еще звездам. Мне это всегда казалось чем-то настоящим, реальным — по сравнению со всем остальным. Не зря кто-то сказал: Бог создал животных, чтобы отогревать наши холодные сердца. Короче, Марков надел свое кожаное пальто, двубортное, коричневое, изрядно потертое, серую шляпу, взял трость, и мы отправились в Уголок Дурова. Заходим — старое здание на улице Божедомка с утоптанной лестницей. Марков, простерев длань, величественно: — Позовите мне Анну Владимировну Дурову! Он хотел видеть только дочь Дурова, не меньше Раз уж нельзя поговорить с самим Дуровым. Что удивительно, она явилась к нему — высокая, седая, в синем сатиновом халате, вся в рыбьей чешуе, только что от морских львов. Марков снял шляпу, наклонился, поцеловал ей руку и произнес: — Журналист Марков. О, это было волнующее зрелище. Оба они — бог знает в чем одеты, люди немолодые, всего в жизни навидавшиеся, и оба мгновенно почуяли друг в друге голубую кровь. Бери лопату, — повелела она мне, — бери метлу, бери корзину — иди, подметай ряд копытных. И я с головой погрузилась в работу. Кучу за кучей я выметала — из-под ослов, козлов, оленей, шотландских пони, пары свиней, верблюда Вани и перуанской ламы Глаши. Ваня оказался чудовищно неблагодарной скотиной, стоило приблизиться к его вольеру, он набирал полный рот слюны и плевал мне в лицо. Глаша тоже плевала на меня. Хотя я их кормила и поила, а под стихи о реке и зеленые горы им сыпала ведра свежих опилок. Да, мы служили говночистами, но мы были молоды, нам казалось море по колено. Все разговоры у нас так или иначе касались этой темы, все шутки, ассоциации, прозвища. Одного служителя — он чистил клетки у барсуков и енотов — смолоду звали Слабый Сфинктер. Потом он заматерел, окреп, его стали звать просто Сфинктер. Говорят, что недавно, провожая на пенсию, коллеги уважительно его величали Крепкий Сфинктер. Наш бригадир — мачо Лисин по прозвищу Лисапендра, — в ковбойской шляпе, штанины колоколом, перепоясанный широким ремнем со скрещенными кольтами на золотой пряжке. Если он, например, видел палку, то высшим шиком считал заметить: — Хорошая палка говно мешать! Или был у нас экскурсовод Гарри Ключников. Когда кто-нибудь открыто и доверчиво зевал, не важно, кто — зоотехник, зам. Его даже побили однажды. Он все равно не прекратил. Одним словом, я у копытных подметала. А Леонтий — рангом повыше — у медведей: сначала выгребал, а потом уж подметал. Иногда подойдешь к нему, а он стоит, знаешь, они так любят стоять на задних ногах, передние лапы подняв к потолку, — им то ли потянуться хочется, то ли они что-то там выглядывают. Я тебе на полном серьезе говорю. С медведями у Леонтия было редкое взаимопонимание. Поэтому дрессировщики любили, чтобы он им привел медведя на сцену, придержал, успокоил. А то Потапыч — зверь неоднозначный. Совсем не такой пентюх, каким кажется. Он прыткий и проворный, он может помчаться на всех парах, куда угодно вскарабкаться, внезапно рассвирепеть, а сила у него такая, что лося унесет или взрослого быка. И в то же время он трусоватый, подслеповатый. Вдруг что-то ухнет в зале, хлопнет, упадет — он первый испугается стихи о реке и зеленые горы умотает со сцены. А если все привычно, комфортно — чуть ты зазевался, можешь и оплеуху получить. Ой, батюшки, как успел? Ты же все время был начеку. Нет, он за тобой следил, наблюдал, строил план. А надо сказать, в Уголке еще со времен Дурова есть закон: никакого кнута, а только пряники. В этом коренилось главное отличие дуровского метода от цирка. Не знаю, может, дедушка Дуров действительно был такой добряк. Однако мало кто из его адептов отличался особым мягкосердечием. Например, об одном дрессировщике в Уголке ходили слухи, что он на репетиции здорового медведя убил ударом кулака. Зато на спектакле с животными обращались подчеркнуто вежливо и человечно. Яркие декорации, веселая музыка, полный зал детей. Никаких зуботычин, сплошь подбадривание да угощения. Иначе ты в два счета вылетишь с работы. Звери это отлично знали и понимали. Поэтому на представлении все было полностью непредсказуемо. Однажды дед Юрлов показывал свой номер с гималайцем Ромой. Медведь — под два метра ростом! Все шло по плану: дед манит Романа морковкой. А тот разухабистой походкой балансирует на доске, мехи раздвигает, разве что не поет. И вдруг неожиданно гармонь — шварк! Дед, конечно, струхнул, попятился — у него нет на сцене ни плетки, ни палки, отмахивается пустыми руками. Тогда Леонтий за кулисами cхватил швабру, выскочил на сцену — сунул ее Роману под нос. А чтоб зрители не подумали, что нарушается принцип дедушки Дурова, добавил: — Не хочешь быть музыкантом, Роман, давай сцену мыть — наводить чистоту!!! У нас в Уголке полная свобода выбора. Рома понял намек, подобрал гармонь, и они с Юрловым культурно продолжили выступление. У нас кагора было — залейся! Кагор входил в ежедневный рацион медведей. У Валентина Филатова медведи ездят на мотоциклах, танцуют хоть румбу, хоть венский вальс, хоть аргентинское танго. Канатоходец — пожалуйста, эквилибрист, жонглер — для них нету потолка в дрессуре! Мне только нужно придумать звучный псевдоним. Я всячески сопереживала Леонтию в его стремлении к артистической карьере. Мы с ним в Барыбине летом возле пивного ларька пили пиво с воблой. А около нас крутилась большая дворняга, местный кадр непонятного окраса — скорей всего, зеленого. Тот поднял голову — и мы увидели умнейшую физиономию, косящую под простодушие, веселый взгляд под лицемерной поволокой печали. Он дружелюбно завилял хвостом, всем своим видом показывая, что, в сущности, не претендует на слишком богатые стихи о реке и зеленые горы, однако от рыбьей соленой головы, пожалуй бы, не отказался. Леонтий запал на него моментально. Не сходя с места, барыбинскому кобелю за крыжовенный цвет было дадено имя — Огурец. Леонтий взял его на медвежий ошейник с поводком, и тот радостной иноходью отправился с нами, почуяв перемену судьбы. В Уголок Огурца нельзя было вести, нам запрещали ставить на довольствие личных животных. Поэтому Леонтий привез его домой — в большую коммуналку в Камергерском переулке. Никем не замеченным, хотел он прошмыгнуть к себе в комнату, но из кухни с чайником — в бигудях и махровом халате — выплыла его теща Клара Цезаревна, сразу все поняла и запричитала насчет того, как это опасно подбирать на улице бездомных животных — верного источника блох, глистов и стригущего лишая. Тот был глуховат, бесконфликтен и всегда приветливо улыбался в таких спорных случаях, делал вид, что не слышит, о чем идет речь. Вообще у Леонтия с тещей были хорошие отношения. Он ценил простоватые каши и гуляши в ее исполнении, уважал как ветерана Отечественной войны, но особенно поражался внезапно открывшемуся у нее с годами таланту художественного свиста. Леонтий порой говорил: — Клара Цезаревна! Наденьте ордена, начистите медали и посвистите — а я вас сниму на любительскую кинокамеру, чтобы вы остались жить в веках. А она — ему: — Нет-нет-нет, когда я свищу — у меня губки становятся, как куриная гузка. Да, он не будет плакать, когда я умру, но именно он все устроит и организует. По обычаям этого народа зять вообще не должен видеться с тещей. Поскольку теща — стихи о реке и зеленые горы почитаемый у ингушей человек. Ведь если они увидятся хотя бы раз, то могут поскандалить. Одно не устраивало в Леонтии Клару Цезаревну — род его занятий. И что он так фанатично предан своей узкой специальности. Ей хотелось, чтоб он продолжал делать телевизоры, Леонтий до армии работал на телевизионном заводе. А то ведь совестно сказать, кто у нее зять по профессии. Вся коммуналка единодушно выразила недовольство по поводу Огурца: и шахматист Микола Распеченюк — когда-то он замахнулся на бабушку шахматной доской, за это полжизни провел в психбольнице; и одинокая библиотекарша Мирожкина; и семья Райхель — у них были два малыша, чистые ангелочки, только-только пошли, чуть ли не вчера заговорили. Отныне они бегали, взмыленные, по коридору и матерились так — хоть всех святых выноси. Она еще не знала, что этот сукин сын, заслышав звуки скрипки, будет голосить на весь дом — видимо, подпевать, создавать полифонию. Супруга Леонтия Сонечка тоже была не в восторге. Он: — Сонечка, — говорит, — да как же ты можешь такое заявлять? Енот-полоскун — это беззащитное существо с маленькими нежными черными руками. Он селится по берегам рек и озер, чтобы все мыть и полоскать, прежде чем положить себе в рот! Главное, Леонтий настолько трогательно относился к енотам! В такой вот неприветливой обстановке пришлось Леонтию начинать свою артистическую карьеру. Практически без всякого тайного сигнала Огурец пролаял четыре раза. А когда Леонтий разложил на полу детские игрушки — льва, утенка, мишку, зайца, жирафа, крокодила — и попросил принести льва, Огурец побежал, схватил именно льва и принес Леонтию. Огурец, играючи, завоевал жаркую любовь стихи о реке и зеленые горы публики, его зеленый портрет украсил афиши Театра зверей и обложки популярных детских журналов, газеты писали о нем как о стихи о реке и зеленые горы даровании, поэтому неудивительно, что вскоре Огурца заметили и пригласили сниматься в кино. Все должно было происходить в Ялте, ранней весной, на крымском черноморском побережье. Леонтия отпускали со скрипом. Он был по-прежнему служителем у медведей, ставки дрессировщика ему никто не думал предлагать, так что Леонтий попросил меня и Лисина, пока стихи о реке и зеленые горы не будет, присмотреть за медведями. На дворе середина марта, снежная, солнечная, в Москве еще морозец. А мне как раз родители подарили модную синтетическую шубу — черную с белыми воротником и манжетами, сшитыми из материала, который под звездами и фонарями приобретал волшебное фиолетовое сияние. Я, конечно, сразу надела эту умопомрачительную шубу, тем более ко мне на работу под вечер обещал заглянуть приятель, чемпион по греко-римской борьбе Деревяшкин из Белоруссии. Когда он приехал, мы выпили немного. Я вывела его во двор и стала в сумерках водить между рядами — среди тоскливых птичьих криков, — показывать лис и волков, спящих барсуков, белоснежных зайцев. Потом завела его к медведям, существам лесных чащ, когтистым старикам, как их называл Леонтий. Стихи о реке и зеленые горы была старая гвардия, которая давно демонстрировала свои номера только в клетках во время экскурсий. С годами в неволе медведь становится злым, раздражительным, прожорливым и свирепым, все знают, что от такого лучше держаться подальше. Да, в состоянии легкого опьянения приблизилась я к бурой косматой медведице Фекле. Она потянула воздух, тихо заворчала. Грузная, косолапая Фекла медленно поднялась на задние лапы. Фекла затанцевала — кружится, бедрами покачивает, великанша!. Я посмотрела на Деревяшкина — он был счастлив, как дитя. Стоило мне на миг отвернуться, она лапами мою руку хвать — и прижала к прутьям клетки. Морковка вылетела, я только успела растопырить пальцы, чтоб рука не проскочила внутрь. Обомлев от страха, я почувствовала, как медведица уперлась носом в мою ладонь и зубами заскользила по ее поверхности. Пока я мучительно соображала, как бы мне выбраться из этого положения, греко-римский чемпион Деревяшкин схватил меня за другую руку и давай тянуть изо всех сил. Это была борьба двух гигантов. Один к себе тащит, другой — к себе. Слышу, рукав моей шубы затрещал в когтях у Феклы. И тотчас же разъехался по швам второй рукав, на котором повис богатырь Деревяшкин. Оба рукава мне оторвали!. Победоносно рыча, Фекла затащила добычу в клетку, изорвала ее в клочья и яростно втоптала в помет и опилки. Лисин ножницами подрезал полы моей шубы, так что в результате получилась теплая старушечья безрукавка. А все, что уцелело от рукавов, я выудила граблями из клетки, отобрала у Деревяшкина и поехала домой. Родители чуть в обморок не упали, когда я вернулась всклокоченная, под хмельком, в изодранной шубе, с лохмотьями в руках. Впоследствии моя мама возродила рукава из пепла, пришила один к другому, вывернула наизнанку, и получилась отличная муфта для питона, которого Леонтий незадорого приобрел в Ялте, там распустили какой-то научный серпентарий. Питону тоже нельзя было с бухты-барахты водвориться в Уголке — лишь сдав предварительно анализы, пройдя медицинское обследование и длительный карантин. Теперь он стал умнее и решил соблюсти конспирацию. Питон был надежно припрятан в дорожной сумке, которую Леонтий, как вошел, сразу сунул в шкаф. В тот день Соня с Кларой Цезаревной пригласили гостей. Панечка, старшая стихи о реке и зеленые горы Сони, наконец-то собралась выйти замуж. Вот они всей компанией ожидали родителей жениха, сам герой был в служебной командировке. Максим Максимыч, побритый, наодеколоненный, в габардиновом костюме, взволнованно сновал взад-вперед по коридору, подносил хрусталь. Явилась пожилая пара с маленькой собачкой. Собачка нервничала, сердилась, лаяла и даже цапнула легонько Максим Максимыча за ногу. Короче, посидели, выпили немного. Смотрят, а собачки нет. Все стали звать ее, искать. Страшная догадка стихи о реке и зеленые горы в голове у Леонтия. Он кинулся к шкафу стихи о реке и зеленые горы дверца приоткрыта, питон лежит на полу, толстый, неподвижный, и глядит на всю эту суету равнодушными глазами. Тут родные Леонтия и сам Леонтий поняли, в чем дело. Родители жениха рассердились, хлопнули дверью. Панечка осталась старой девой и всю жизнь считала Леонтия виноватым в своей несчастной судьбе. Их семья снискала славу людей отпетых. А про Леонтия стали говорить, мол, он полоумный, одержимый. К тому же в юности он зарабатывал на жизнь тем, что ловил воробьев, перекрашивал их в малиновок и продавал на Птичьем рынке. Сонечка сразу выдвинула ультиматум: — Или я или питон! Будь я женой Леонтия, никогда стихи о реке и зеленые горы не рискнула так ставить вопрос. А сам купал змея в общей ванне питон подолгу лежал на дне — отдыхалкормил котлетами из кулинарии, всячески холил и лелеял. Тот был красавец — крупный экземпляр, длиною метра четыре, но рос прямо на глазах, обещая стать исполином. Голова оливковая, спина с желтоватым узором посередине. Говорят, эти сетчатые питоны, когда входят в силу, могут завалить буйвола. Леонтий рассказывал, один охотник в Индии подобрал подобную змею и нашел в ней при вскрытии целого оленя средней величины. В желудке другой такой же змеи он будто бы обнаружил дикого козла с длинными рогами. Внутри у третьей оказался дикобраз с иглами. А как-то раз, утверждал этот потрошитель змей, сетчатым питоном была проглочена беременная женщина!. Естественно, Сонечке не понравилось, что однажды под утро питон заполз к ним в кровать погреться. Поэтому во избежание крика и шума Леонтий стал на ночь заворачивать его в одеяло и обкладывать вокруг бутылками с горячей водой. На улице стояла теплынь. Весь город был полон чудесной и странной музыки. До поздней ночи после работы слонялась я по Москве, не зная, куда поведут меня ветры нового дня. Одно только ясно: во мне катастрофически нарастало ощущение родства с чужими людьми — прохожие это чувствовали, повсюду окликали меня или, может, просто отзывались? И я брела, не разбирая дороги, ошалевая — до чего все переплетено и взаимосвязано, не поймешь, где первичный звук, а где эхо. Вот мы стоим с Леонтием в очереди в продуктовом, а впереди мужик взял белого батон и буханку, идет на выход. Он: — Мягкий, нате попробуйте. Все протянули руки, целая очередь! Давай ощупывать и белого батон, и буханку. Он подумал немного — такой, в старой куртке, потрепанный житейскими бурями, и говорит: — Попробуйте. А он мне: — Конечно. Я откусила стихи о реке и зеленые горы — и правда, мягкий, вкусный. Ну, я обняла его, прижалась головой к плечу и подумала: как все-таки нас всех роднит то, что мы едим хлеб. И не только это, нас многое роднит! Хотя бы — простое удовольствие ставить на землю одну ногу вслед за другой. Или как мы шарахаемся от всего, что сумрачно, и стремимся к покою сердца. Как мы странствуем в беспредельных просторах, сливаемся с лучами солнца и луны, великое для нас мало, а далекое близко. То, что мы все родились из земли и вернемся в землю и каждый из нас единственный, поэтому бесценный. Причем от всех шел такой силы свет, такая любовь — я просто не выдерживала. А у моей тещи — она считает — песочные часы. Именно он меня научил трем важным в жизни вещам — пить, курить и целоваться. Но дальше поцелуев у нас с ним дело не пошло, хотя в Леонтии бушевало что-то неукротимо вакхическое, а жизнь дикой природы, царившая в Уголке Дурова, звала к простоте и естественности в основополагающих вопросах бытия. Как в древнем пастушеском обществе пылкие пары сливались в любовном экстазе на лужайке или на сеновале, в Уголке Дурова таким местом любовных встреч служил слоновник. Старая слониха Дженни безмолвно хранила тайны этих свиданий. Но если они оканчивались свадьбой, молодые после ЗАГСа отправлялись не на Ленинские горы, а с апельсинами — к старушке Дженни. Ходят слухи, что эта тропа стихи о реке и зеленые горы протоптана еще прославленным хозяином особняка на Божедомке в прошлом веке и, может статься, отпечатаны на ней тающие следы его именитых потомков… Наверно, и мне было бы суждено тогда пройти по этому пути осторожными шагами. Но как-то зимой на заднем дворе я увидела закутанную девочку — она шла, раскинув руки, к пингвину, который свободно прогуливался по заснеженному двору. Это была дочка Сонечки и Леонтия. В тот день я впервые увидела ее: когда я к ним приходила, она уже отчаливала в детский сад. Покачиваясь в едином ритме — одинаковыми походками, одного и того же роста, они с пингвином стихи о реке и зеленые горы навстречу друг другу, и в сердце моем навсегда запечатлелась эта картина, зато маячащая на горизонте тропинка к Дженни в ту же минуту поросла непролазными тропическими лианами. Впрочем, Леонтий не тужил по таким пустякам, твердо зная, что, когда Аллах закрывает одну дверь, открывает несколько других. Эпикуреец, любимец женщин, он то и дело одерживал любовные победы. Поэтому все дружно хохотали в Новый год: Леонтий первый раз нарядился Дедом Морозом, а в Стихи о реке и зеленые горы Дурова на праздник пришли дети сотрудников. Один мальчик, наряженный зайцем, стал читать стих про Деда Мороза. Такой у меня был стихи о реке и зеленые горы рыцарь Ланселотт. В испанском языке есть слово, которое невозможно точно перевести на другие языки. И это как раз про моего Леонтия. Он просто проникся ко мне вечной стихи о реке и зеленые горы и навсегда запомнил, когда у меня день рождения. Запомнить это было совсем нетрудно, поскольку мой день рождения стихи о реке и зеленые горы совпал стихи о реке и зеленые горы днем рождения Владимира Леонидовича Дурова. Обычно в этот день работники Уголка с цветами собирались в музейной комнате вокруг бюста основателя династии. Анна Владимировна, обняв отца за бронзовое плечо, принимала поздравления. В возвышенных тонах все отмечали подвиг великого артиста, создавшего гуманный вкусопоощрительный метод дрессировки, который он решительно противопоставил бессмысленной жестокости старого цирка. Одним словом, Дуров — это было наше все. Поэтому, когда погожим июньским утром, в момент зенита общего ликования по случаю рождения столь выдающегося клоуна, в музей вошел Леонтий с букетом бордовых пионов, осыпал меня цветами и объявил во всеуслышание, что сегодня родился не только дедушка Дуров, но и девушка Мальвина, все вздрогнули и оцепенели. У постамента сидела кошка с ярко-зелеными глазами, так вот эта кошка встала и ушла, такая вдруг воцарилась тишина, словно перед бурей. И в этой звенящей тишине я встретилась взглядом с Анной Владимировной. Она глядела на меня с недоумением, горечью, укоризной — казалось, глаза ее говорили: как??? Не может быть, что кто-то еще посмел родиться, кроме великого Дурова!!! Букашка, из которой неизвестно что получится и вряд ли что-нибудь путное! А посягнула на самое сокровенное, святая святых!!! Я даже вспотела под этим взглядом, хотя я вообще никогда не потею. Почему земля не разверзлась под моими ногами? Без слов, без препирательств, без угроз я готова была перенести день и час своего золотого рождения — только бы не огорчать Дурову, ибо отец ее поистине велик, и это было полным сумасбродством с моей стороны — родиться с ним в один день. Улетучиться, не мозолить ей глаза. Тем более у меня такая способность растворяться в воздухе. Сначала меня все ищут, зовут. А потом махнут рукой и забывают… Но тут к Анне Владимировне вернулось ее знаменитое самообладание. Это был гениальный ход! Раз обстоятельства моего появления на свет никак не изменить и теперь в наш общий день рождения я стану плечом к стихи о реке и зеленые горы с бюстом высокородного аристократа принимать подарки, то пусть уж по крайней мере я буду разночинец, а не распоследний люмпен!. Отныне меня окружали толпы детей и родителей, вожатых, детсадовских работников, необузданных школьников и строгих педагогов. В черном сатиновом халате, вела я их от одной клетки к другой, день-деньской разглагольствуя о чудесах Божьего Творения. Ступая по опилкам, петушиным перьям и куриному помету, рассказывала я завороженным слушателям о том, кто из животных больше любит холмы и луга, кто предпочитает спать под сенью хвойных деревьев, где пролегают незримые пути миграции дикого гуся, казарки белощекой стихи о реке и зеленые горы мандариновой уточки. О том, что олень в пору своего расцвета превращается в единорога, сова — в птицу Феникс, одетую в шелковое пятицветное оперение, а Семиург — бессмертное пернатое с четырьмя крылами, ястребиными лапами и павлиньим хвостом, вьющее гнездо в ветвях Вселенского Древа. Я раскрывала тайны существ, которые по природе своей немы. Пятнистая рысь, нахохленные орлы, проворные кролики и хрупкие саламандры, седые волки, морская черепаха и пара дальневосточных тигров, за чьей упрямой ходьбой вдоль решетки я зачарованно следила с другой стороны стальных прутьев… Мой путь пролегал в такой близости от них, что я постоянно ощущала за спиной звериное дыхание и тепло, прикосновение мягкой лапы, плотного крыла или маслянистого плавника. И по условленному знаку, известному только им и мне — оп-ля-ля! Я же угощала их фруктами, медом и маковыми сухариками. И был у нас говорящий стихи о реке и зеленые горы. Он сидел в просторной клетке на деревянной жердочке, вечным взором устремясь в такие дали, каких, может быть, не отыскать на Земле, лишь в небесах и во Времени существуют настолько необозримые пространства. Мне даже не хотелось окликать его, погруженного мыслями в Универсум, задавать свои суетливые, пустяковые вопросы, но, что делать, каждый из нас, как мог, отрабатывал свой хлеб. В один прекрасный день я подвела к нему экскурсию и говорю строго научным тоном: — Ворон обладает необыкновенными лингвистическими способностями. Исследования американских ученых показали, что у воронов существуют различные языки. Городской ворон не понимает ворона сельского, вороны, живущие в разных республиках, не могут общаться друг с другом по причине языкового барьера. Однако есть бродяги, кочующие из города в сельскую местность, из одной страны в другую. У них своя особая песня. Но они понимают языки других птиц… Неожиданно к моей группе присоединяется Дурова. Я — радостно и слегка подобострастно: — Да, Анна Владимировна! Мне хотелось показать себя с лучшей стороны. Дабы эта незаурядная женщина не раскаялась, что доверила мне, простому служителю, высокую роль экскурсовода. Я открываю клетку, показываю ворону блюдо с хорошим казенным пайком и спрашиваю у него: — Как тебя зовут? Это был важный миг в жизни каждого посетителя, волею судьбы стихи о реке и зеленые горы свидетелем полностью ирреальной картины — когда ворон, не шевеля клювом, скрипучим голосом, похожим на сломанный радиоприемник, отчетливо произносит: — Воронок… — А как любишь, чтобы тебя звали? Обычно, грассируя, он отзывался — по накатанной: — Воронуша… — и с чувством выполненного долга брал у тебя черным костяным клювом кусочек сырой говядины. А тут я смотрю, он прикидывает в своем мозгу, как бы попроще заполучить награду. И — расстаравшись, со смаком — дважды — повторил это каверзное слово. И мы не поняли, кого она имела в виду — меня или ворона. А впрочем, пришла мне пора поступать в университет, искать свой путь, понять — к чему лежит душа, на что не жалко будет ухнуть это драгоценное воплощение в образе человека… Увы, я так и не ведаю до сих пор, в чем оно состояло — мое призвание. Или все-таки служитель по уходу за животными? Зимовщик на Земле Франца-Иосифа, мать троих детей, монах или клоун, открыватель неведомых миров, маляр, кашевар? Кто же я, Господи? Для чего ты меня предназначил? Мне не хватило духа и воли, чтобы расслышать внятный всеведущий внутренний голос — он казался мне голосом моря. А теперь времени почти не осталось, не за горами Великое Превращение, успеть стать пустой флейтой, на которой играет ветер, и ладно. И все же, Господи, все же — когда сознание угомонится, а мысли исчезнут, позволь мне в последний раз обернуться, будто на чей-то зов. Но когда, обернувшись, увижу родные фигуры с человеческими или звериными очертаниями в окаменевшем пространстве, дай почувствовать такую глубокую любовь, что все стихи о реке и зеленые горы, обрывки, клочки этой прожитой жизни вдруг сами собой соберутся, склеятся и воскресят удивительные мгновенья… как, например, мы с Леонтием снимали на телевидении козла. К тому времени мы уж виделись довольно редко. Я училась на вечернем, работала на телевидении, но, сочиняя сценарии, всегда старалась задействовать Леонтия. Моего дорогого друга я встречала у входа в первый корпус, и мне уже были хорошо видны его пышные усы и пшеничные кудри, когда вдруг у машины заглох мотор. Леонтий вылез — смущенно улыбаясь, мол, айн момент, открыл капот, склонился над мотором, закурил… и уронил туда горящую зажигалку. Мощное пламя вырвалось из мотора и мигом охватило стихи о реке и зеленые горы. Леонтий с опаленными кудрями кинулся к багажнику, выволок на свет божий абсолютно черного стихи о реке и зеленые горы с огромными рогами, потом выхватил из кабины документы, а напоследок спас яркий шелковый камзол — весь в блестках, на вешалке, видимо, заботливо отутюженный Кларой Цезаревной. Телевизионщики спешили на работу, не обращали внимания, думали, идет съемка. А у нас, у комедиантов и плясунов, настроение, конечно, понизилось. И зверь, и дрессировщик на славу отработали съемочный день. Стихи о реке и зеленые горы увозить козла, а машины нет. Выходим на улицу: я, Леонтий в каком-то сером тюремном ватнике — с сияющим камзолом, небрежно перекинутым через плечо, и на цепи этот человек ведет козла. Дождь хлещет — проливной, а ведь была, черт возьми, середина декабря. Стали на дороге в темноте втроем ловить такси. Вымокли, замерзли, покрылись ледяной корочкой — никто не остановился. Тогда мы решились на отчаянный шаг — проникнуть в метро. Сиротской походкой я двинулась к суровой женщине с красной фуражкой на голове, замурованной в стеклянной будке. А до дома буквально две остановки… — Животных нельзя, — ответила она твердо. Леонтий — понизив голос: — Я вам заплачу. Сделайте для нас исключение. Это очень смирный, психически уравновешенный козел. Он два раза ездил на съемки на Черное море, имел отдельный номер в пансионате работников Госплана и зарекомедовал себя с самой лучшей стороны. Козел стоит — с ноги на ногу переминается, желваками играет, угрюмый, мускулистый, на железной цепи, глаза у него один желтый, другой зеленый, зрачки горят, как угли в печи, а рога такие, сразу ясно — что этот черт косматый по каждому поводу имеет свое собственное мнение. Причем готов его отстаивать с пеной у рта. В конце концов Леонтий выложил последний козырь дьявольской силы. Тут нас — под свист и улюлюканье — с позором, со скандалом выдворили из метро. Мы опять вышли на дорогу, но теперь разделились на две группы. Я — стою, голосую, а Леонтий с козлом прячутся в кустах. Неожиданно из дождливой декабрьской мглы на мой зов откликнулся какой-то тарантас. Я распахиваю переднюю дверь, потом заднюю и — тоном, не терпящим возражений, — говорю: — Нам нужно с стихи о реке и зеленые горы подвезти стихи о реке и зеленые горы козла. В это время Леонтий с козлом с разбегу запрыгивают в машину. Редко мы виделись, очень редко, и с каждым годом все реже. У меня появился возлюбленный Славик, чемпион мира по буги-вуги. Мы с ним ночами танцевали в университете. Помню, он говорил мне, что буги-вуги — это исключительно парный танец, иначе, действительно, только окурки хорошо гасить. Женщины туда приходили огромные, в широченных юбках, а мужчины — крепенькие, коренастые, как медвежата. Но все равно забыть Леонтия было невозможно, потому что в любом отечественном кинофильме в какой-то момент обязательно взлетал петух на забор, садилась на колени героя кошка, расхаживал по карнизу голубь. И почти всегда в этом случае за кадром стоял Леонтий с ливерной колбасой или горстью пшена и незримо руководил процессом, о чем красноречиво свидетельствовали титры. Иногда я получала от него письма. Буквы там вечно разъезжались, чернила расплывались. Пишу тебе в поезде, еду в Винницу на съемки. Ты уж прости за по дчерк, но поезд качает и меня тоже, ты, я надеюсь, поняла, какой я езжу в поездах международного значения?! Я еду в Винницу на съемки по свинскому делу, буду снимать свиней. Черт, как этот поезд стихи о реке и зеленые горы. А в ресторане пива нет. Огромный привет от Огурца. И он по-прежнему лелеял мечту о феерическом номере с медведем, которым давно собирался потрясти мир. Вот только медведя у него все не было. Так, в общем, предлагали разную живность: однажды попросили из какой-то конторы забрать пятилетнего шимпанзе. Леонтий приезжает: сидит шимпанзе в клетке — здоровый, плечи накаченные, волосатый, взгляд злой, человеческий, такой стихи о реке и зеленые горы — урка. А он мне смотрит в глаза, поднял тарелку — там у него лежала аллюминиевая тарелка — поссал и повернулся ко мне спиной. Я взял свою шапку, портфель и ушел. И вдруг он мне звонит: — Мальвина! Я привез медвежонка из Сибири, три месяца с геологоразведочной экспедицией ходил по тайге, искал. За это время меня уволили из Уголка. Я говорю: — Ну, давай… И вот — спустя полчаса Леонтий со своим бывшим ассистентом Пашей Лутченко вносят ко мне в квартиру клетку с бурым медвежонком. Мама с папой были на работе, поэтому мы спокойно сели втроем на кухне, и, пока я варила медведю геркулес, Паша вынул из кармана бутылку портвейна, разлил в бокалы, поднял наполненный бокал и произнес: — Мальвина — дура! Потом они уехали, а медведь остался. Диковатый немного медвежонок — Топтыжка. Мы его клетку держали на балконе. В день — по три пачки с чайной колбасой. Свое расположение духа Топ выражал различными голосами: глухим ворчанием, фырканьем или мурлыканьем, а иногда особыми звуками, похожими на хрюканье, свист и даже лай. Ну, и естественно: то у него понос, то его закрепило. То у него сухой горячий нос. Мама, папа и я — мы с этим медвежоночком ночей не досыпали. А рано утром всем на работу. Леонтий каждый день звонил, у него накопилась тьма-тьмущая неотложных дел: восстановиться в Уголке, наладить отношения с Сонечкой, сходить к учительнице дочки в школу, потом у Клары Цезаревны намечался юбилей… Как-то я возвращаюсь — а возле нашего дома огромная толпа. И все эти люди стоят, задрав головы, смотрят вверх. Я спрашиваю: — Что случилось? Мне говорят: — Там кто-то на балконе стонет. Вбегаю домой, мама в комнате разговаривает по телефону. А у нас просто жизнь такая!. Фактически до старости я умудрилась вести странный образ жизни, обитая среди вещей без контуров, весьма неоднозначных, легко и незаметно переходящих одна в другую, среди переливающихся друг в друга форм — животных, человеческих и неодушевленных. Иногда приглядишься к буквально витающим в воздухе завиткам и спиралям и вдруг замечаешь, что на тебя смотрят глаза какого-то существа — то ли человека, то ли нет. А отчетливо виденное лицо неожиданно оборачивается стихи о реке и зеленые горы набором полумесяцев, кругов и овалов… Не раз я бывала свиделем того, как растения перевоплощаются в животных, животные становятся людьми, а люди — ангелами. И острейшее ощущение жизни всегда охватывало меня там, где кончаются границы известного мне мира. Сделав номер с медведем, Леонтий действительно стал знаменитым артистом. Он с детства великолепно играл на трубе. Леонтий и в армии служил в музыкальном взводе. Он был виртуозным трубачом. На Леонтия обрушилась невиданная слава. Он бросил выпивать и увлекся бисквитами. Я так ужасно торты полюбил, что рано утром проснусь и сижу у окна, смотрю, когда Филипповскую булочную откроют. Вскочу и бегу покупать на завтрак торт. И весь его съем за один присест. Потому что стихи о реке и зеленые горы у него была просто голая белая спина, вся в веснушках. А брюки ему шили на заказ — с широкой грацией, по-дружески стихи о реке и зеленые горы пузцо. В семье у них приключились большие перемены. Сонечка встретила другую любовь, развелась с Леонтием и вышла замуж за военного человека по имени Виктор Иванович Каштанов. К Виктору Ивановичу Леонтий испытывал самое что ни на есть дружеское расположение, радостно приветствовал его, встречая на кухне и в коридоре. Но за глаза счастливого соперника прозвал Желудь. Из комнаты Леонтия на максимальной громкости, не переставая, лились мелодии прошлых лет, что, видимо, доводило Виктора Ивановича до исступления. Случилась у них печаль — умер Максим Максимыч. Как-то незаметно угас, не болел, ничего. Последние слова его были: — Клара, жизнь — это фарс!. Леонтий горевал, устроил хорошие похороны, поминки в ресторане. Тесть искренне считал его большим артистом, с удовольствием посещал новогодние детские утренники и восхищался Леонтием в роли Деда Мороза. Леонтий был Дедом Морозом — от бога. Особенно раздобрев, округлившись, прибавив в весе — с медведем, с трубой! В трубу Топтыжке он закладывал бутылку с молоком, рассчитанную по секундам на всю партитуру. Тот лихо вскидывал инструмент на первой ноте и не опускал — до финиша. Леонтий играл за двоих, он владел редкой техникой двойного звука. Однажды кто-то крикнул из зала: — Медведь халтурит! Леонтий сурово сдвинул брови и произнес в микрофон: — Он вам что — Армстронг?! Любой спектакль эта пара джазменов с легкостью доводила до триумфа. Едва они появлялись на сцене — публика устраивала им бешеную овацию. Леонтий в театре был самый колоритный, самый даровитый, наделенный благородной внешностью, сценическим обаянием стихи о реке и зеленые горы поразительным голосом, который отличишь среди тысячи. Не удивительно, что вскоре ему доверили роль дедушки Дурова — Леонтий стал жутко на него похож. Причем он нарочно форсировал это сходство: усы так же кверху закручивал, шаровары по колено, пышный воротник, белые чулки, туфли с бантами, шутовской колпак… Дело дошло до того, что Леонтия, Огурца и Топтыжку отправили на гастроли в Монте-Карло. Леонтий сел в самолет, разодетый в пух и прах — в новом плаще и шляпе. Только взлетели и убрали шасси, сломался двигатель. Три с половиной часа они летали кругами — сжигали горючее. А все смотрел по сторонам и удивлялся, как Монте-Карло похоже на Москву. Я думал, как же мы будем работать — без звукого стихи о реке и зеленые горы А он — по глазам: на какую игрушку я посмотрю, ту и берет. И по стихи о реке и зеленые горы определяет, что я у него спрашиваю. Усядется на пенечке — морда седенькая, ушки седые… К двум прибавить два? К двум прибавить три? Стихи о реке и зеленые горы тебе принести, Леонтий? Вон того резинового ежика? В некий день некоего месяца некоего года мы встретились весной, на Масленицу. Леонтий ждал меня на Тверской с букетом безудержно красных гвоздик, такие бодрящие алые гвоздики любила моя бабушка, революционерка. Оказывается, Леонтий к моему приходу напек блинов. Так мы сидели с ним, ели блины с медом, запивая хересом, понятия не имея, что видимся в последний раз. А может быть, я ошибаюсь, как самурай, который пометил на борту лодки то место, куда упал в реку меч. Леонтий иногда позванивал: на Новый год — обязательно! И на дни рождения. Однажды стихи о реке и зеленые горы услышала голос Леонтия в трубке — спокойный, приветливый, как всегда. Но это ничего не значит. Умирать я не собираюсь. Не умирай, стихи о реке и зеленые горы тебя прошу! Пьеса по анекдоту — комедия, про то, как одна женщина подумала, что ее собака загрызла кролика у соседа. А она не загрызла, он сам умер, этот кролик, и сосед его в землю закопал. А собака его откопала и принесла своей хозяйке. А хозяйка подумала, что загрызла ее собака. Ну, она его привела в стихи о реке и зеленые горы — Кого? И незаметно посадила обратно в клетку, как ни в чем не бывало, понимаешь? Чтобы сосед подумал, что его кролик умер в своей постели. Сосед возвращается — видит, кролик, которого он закопал, потому что тот умер, опять сидит, чистенький, пушистый, у себя в клетке. У меня там звери работают — пудель и кролик. Но не в этом суть. В главной роли потрясающая актриса — Инга. Ты не поверишь — она даже попой играет! Ее ждет великое будущее. Мальвин, может, ты придешь? В финале в костюме дедушки Дурова я выхожу на поклон. Хотя вообще я сейчас в больнице, но меня отпускают стихи о реке и зеленые горы субботу с воскресеньем… Я говорю: — Леонтий, умоляю, дай я приду к тебе в больницу или домой. Только не в театр! Я его разлюбила, Леонтий! И еще — я не стала, конечно, ему говорить, но какая-то юная актриса, которая понравилась любвеобильному Леонтию, наверняка не произвела бы на меня ни малейшего впечатления. Бывает такое оглушительное молчание — что хочется заткнуть уши или накрыться с головой одеялом. И такая ласковая, заботливая. Хоть опять на ней женись! Если б не антибиотики, облучение, радиобомбежка!. А я буду — в костюме Деда Мороза!. Три тысячи лет я воспеваю дружбу и отшельничество, тяготы дальних походов и тоску одинокой женщины, размышляю о смысле жизни человека в этом бренном мире, о полях и садах, огородах и водах. Очищая сердце, пытаюсь обнаружить в нем семена мудрости, узреть облик дракона, след улетевшей птицы. А тут услышала стихотворение, и так оно мне пришлось по душе, как будто я сама его сочинила. Флейта звучит, берег другой впереди. С другом простился, пора заката близка. Глянул назад — над озером в вышине зеленые горы и белые облака 1. Ибо какое-то странное видение стихи о реке и зеленые горы от времени посещает меня — якобы в уезде Лантянь встретила я искреннего друга, отшельника, чья душа наполнена светом, а ум — сотней чистых помыслов. Подобно мыши и птице, не в стихи о реке и зеленые горы выразить свои чувства, мы танцуем от радости и не можем остановиться. Дальше я везу его на лодке на другой берег озера, чтобы ночь не застала его в пути. И в сумерках уже высаживаю на берег. Мы с ним прощаемся. Я отталкиваюсь веслом от пристани, плыву, не оборачиваюсь, но точно знаю, что он стоит и смотрит мне вслед, что он не уйдет, пока я не пропаду из виду. Тогда я беру флейту и посреди озера, бросив весла, играю ту нашу мелодию, он знает какую. Оборачиваюсь — а там уж нет никого: лишь одинокий, пустынный берег и вот эти самые, туды их в качель, зеленые горы и белые облака. В Уголке Дурова на сцене Театра зверей происходило прощание с Леонтием. Леонтий — в смокинге, белой рубашке и красной бабочке — выглядел светло и торжественно, как будто приготовился вести детский утренник. Сквозь траурную музыку прорывались ликующие звуки фонограммы спектакля, который шел на соседней сцене. Его никак нельзя было отменить — билеты-то распроданы! Смех и рукоплескания неслись — с той сцены на эту, медвежий рев и ржание лошадей. Актеры, отработав номер, в гриме, в клоунских костюмах, запыхавшись, взбегали по лесенке и вставали у гроба в почетный караул. Над этой карнавальной мизансценой на экране возник Леонтий, живой, с белой бородой, в красной шубе и шапке, отороченной белой ватой, а с ним Топтыгин и Огурец. В последний раз — втроем — они вышли на сцену и поклонились. Еще минуту или две на экране оставалось сияющее лицо Леонтия, словно из того, неведомого нам уже измерения он услышал наши аплодисменты. Тут к изголовью Леонтия стихи о реке и зеленые горы корзинкой роз приблизилась девушка, хотя, если называть вещи своими именами, она выскочила из толпы, как черт из таберки. Мы не успели опомниться! Тогда я вышла к микрофону и произнесла — на весь театр, а может, и на весь мир: — Конечно, он вас полюбил. Буквально на прошлой неделе он мне звонил, говорил, что вы потрясающая актриса, что вас ждет великое будущее, и звал меня к вам на спектакль. Но я его не услышала. Я опустила голову: ковровое покрытие сцены сплошь было исцарапано медвежьими когтями. На кладбище, когда бросали горсти земли на крышку гроба, Инга отломила от стебля и бросила вниз головку гвоздики. Цветок быстро засыпало землей. Меня тянуло к ней. Я как-то непроизвольно держала ее в поле зрения. И вдруг решила подойти и сказать: — Когда ваш спектакль? Это было бы слишком драматургично. Она сама подошла, когда мы возвращались к автобусам. Я просила отменить сегодня спектакль, но билеты распроданы — придется играть. Не представляю, как получится. У меня там сложный грим. Я говорю: — А можно — с вами? Я вдруг поняла, что если не увяжусь за Ингой сейчас, то никогда уж не приду, потеряюсь в переулках, сколько мне ни рисуй, заленюсь, отвлекусь. Если не сию минуту, то все. Мы ехали в битком набитом метро. Она говорила: — Сегодня как раз Леонтий Сергеич с Соней собирались прийти. Я его предупредила, что там только первые десять минут — детям до шестнадцати. А поднимется температура — сбегу из больницы! А он не хотел ни подбегать, ни лизаться! Тогда Леонтий Сергеич придумал — чтобы у меня в руке под щекой был зажат кусочек мяса. С тех пор пудель мчится ко мне на всех парах и это мясо выбирает из руки!. А всем кажется, что он лижет меня в лицо от избытка чувств!. В присутствии Леонтия Сергеича. Леонтий Сергеич всегда оставался до конца спектакля. В конце он переодевался в костюм дедушки Дурова и выходил со зверями на поклон. А он устраивал целый спектакль в спектакле. Зато какие аплодисменты были ему наградой!. Наверное, он хотел, чтобы вы это все увидели. Инга подождала, пока мне дадут контрамарку, и молча, удалилась. Меня это чуточку удивило. Ни слова не говоря, повернулась исчезла. Вроде бы не в ее духе: сумрачно как-то, неприветливо. А стихи о реке и зеленые горы них театр — ни буфета, ничего. До спектакля час с лишним. Даже еще номерки в гардеробе не развесили. Ну, думаю, пиши пропало! И уже тихонько спрашиваю: зачем пошла? Даже не поинтересовалась, какая пьеса. Ладно, стихи о реке и зеленые горы себя, без паники. Уйду после первого действия. А неудобно теперь уходить! Сама напросилась — будешь три часа сидеть, вежливо улыбаться, пока щеки не задеревенеют!. На дух не переношу театральные комедии! Смотрю дальше: где ж моя Инга? Статная красавица с двумя младенцами — явно не она, остальные мужики. Может, вот это пугало? Нет, какой-то чумазый старик. Угрюмо побрела я обратно к стихи о реке и зеленые горы в подворотню. Туда стали подтягиваться зрители — сплошь старшеклассники. Мы долго торчали в предбаннике, сидели на банкетках, болтали ногами, как в деревенском клубе, томительно ожидая приглашения. Маленький зрительный зал, человек на сто. У меня почетное место — в середине первого ряда. Ой, не встать, не уйти незаметно, стихи о реке и зеленые горы будет совсем невмоготу, подумала я с тоской. И стихи о реке и зеленые горы замечаю, что прямо передо мной на полу сидит чучело в замусоленном платке, физиономия в саже, эдакая старая вобла сушеная, склонилась над жестяным чаном. Жжет ленточки бумажные, глаза прикрыла, раскачивается, что-то бормочет — сонная, пьяная: — А-ай-я-я-я-я-я-я-ай! Ну, голос у нее — говорящего ворона, суставы не гнутся, обвислая грудь, ну, речь замедлена, замороженые движения. Ну, воспаленные веки… Но сумрак взгляда, туман в бессонных и красных глазах!. Взгляд — мутный, расфокусированный — и внутрь!. Взгляд бесплотного скитальца, безымянной личности, неприкованной души. У меня мурашки побежали по спине, как легко она вступила в сферу безмятежности, будто бы давно перешла пределы этого мира. Гилячка, собирательница трав, колдунья, омут, центр циклона. Ни стихи о реке и зеленые горы, ни смерть ничего не меняли для нее. В ней была чистота единства некрашеного холста и необработанного дерева, как говорили старые даосы. Из беды она делала счастье. Отринутый мир лежал у ее закопченных стоп. И как раз доктор Чехов к ней собирался на Сахалин якобы с ревизией. Я не знала, смеяться мне или плакать, в голове все перемешалось. Я совсем съехала с катушек. Это поможет вам стихи о реке и зеленые горы Ориентиры уплыли, и происходящее окончательно не поддавалось объяснению обыденной логики. Когда артисты вышли на поклон, Инга жестом остановила аплодисменты. И все актеры замерли на сцене. А она стояла и смотрела на меня — то ли девочка, то ли мудрая, просветленная старуха. Вполне официальным тоном — абсолютно незнакомым женским голосом — мне был задан странный вопрос: — Вы Мальвина? Тут у нас в палате, в шкафу, от больного осталась висеть какая-то одежда. Он умер, документы его сдали, теперь не знаем, куда вещи девать. Хорошо, в кармане нашли номер вашего телефона… Так, Леонтий, я все-таки приехала к тебе в больницу, хотя ты не хотел, и мне выдали под расписку — белый камзол с кружевами, накрахмаленный воротник, шутовской колпак, туфли с бантами и пышные усы на резинке. Все это я сложила в пакет и отправилась домой. В метро обычно много людей едут с полиэтиленовыми пакетами. Что там у них, интересно? У каждого что-то свое. А у меня вот костюм дедушки Дурова моего друга Леонтия. Озеро широко, трудно переплыть его, хотя лодка легка, неспешен ее скользящий ход по озерной дороге. На лавочке у кормы лежит пакет. Из него выглядывает атласный рукав, расшитый блестками. Солнце садится, птицы в гнезда спешат. Ветер треплет пряди озерных трав. Осторожно гребу на закат. В тишине только слышен плеск моих весел. Кто-то позвал меня с того берега: стихи о реке и зеленые горы Сюда! Оборачиваюсь и вижу — над озером в вышине — зеленые горы и белые облака. И, озаренный закатом, у самой кромки воды стоит человек и машет мне рукой.



copyright © altaygorniy.ru